«Сестолько не живут…»

A A A

lipovka aРассказывает Анастасия Арсентьевна Стегачёва, жительница с. Нижняя Липовка, 93 года.
В Нижней Липовке есть улица, на которой женщины живут долго. В свои далеко за 80 ещё ходят в лес за черникой. Или в 90 с сыном ездят за грибами. С тётей Настей я почтительно здоровался у колодца. Однажды услышал, как она рассказывает про свою жизнь. Рассказывать она любит, были бы слушатели. Услышав, я восхитился. А восхитившись, включил диктофон. Самое сложное было передать интонацию. Ради этого пришлось нарушать грамматику.

Я, значит, в Тарлакове жила. У меня мать – балуцка, вышла за мово отца в Тарлаково.
У мамы – была первая война – у ей муж погиб, у ей было три дочери. Вот она вышла за мово отца, с троими, все девки. Да у мово отца трое – два сына и дочь.
Мне полтора года, отец тифом помер. Мать осталась с семью детьми. Отец псаломщик  был. Он говорил:
– Если я умру, всячески буду хлопотать, я у тебя Настю возьму. Она не нужна тебе.
А хвать – нету. Наверно, плохо хлопотал.
* * *
lipovkaДети отца – два сына и дочь – мою мать выгнали. Кто-то её пожалел и пустил в развалюху. А мне полтора года. Там брат-то женился, они и остались в доме.
Плохо жили.
Хлеб был, картошка, молоко. Яйца – кур держали. Овец держали, всё продавали на нужду. Нас было много – четыре, все девки. Матери сына хотелось: вперёд меня сын был и маленький помер. Тогда ведь не лечили, и помер.  
Из Тарлакова картошку носили на себе. Два ведра – и в Кузнецк. А я небольшая была, пошла и плакала. И больше не ходила. Вот неси, продашь, чего-нибудь купишь.
* * *
Сестра мне говорит:
– Насть, давай сходим в Балук. Одной лесом идти боязно.
Там у них тётка, мне-то не тётка, а им тётка. Ну, пошли мы. Мне шестнадцать лет было ток что. Пошли.
Тут пришли девчонки, пошли в клуб. И я Лёне понравилась. С ём посидели вечер. Утром он пришёл провожать. Дашка говорит:
– Видала – чё! Провожать тебя…
– А я чё? Пришёл проводить – и всё.
Ну и всё, я ушла.
* * *
Мы сидим с подругой на лавочке. А подруга говорит:
– Какой-то парень идёт.
Я поглядела: мамыньки! Говорю:
– Матрёнк, это мой жених идёт.
Ведь я молодая, что мать будет делать, как жених пришёл. Он идёт, спрашиват, где живёт Настя. Тут ему сказали. Я иду: здраствуй, здраствуй. Зашли в дом. Мама, она балуцка, начала спрашивать, как отец, всё знат. Он рассказал. А матери наврал, сказал, что шёл из Кузнецка и зашёл проведать.
Он ночевал, всё честь-честью, и покормили его.
Я его проводила немножко – чуть-чуть.
Потом мне пишет письмо: Настя, если я женюсь на тебе, ты согласна?
Мамыньки! А у меня годов ещё мало. Семнадцатый ток пошёл. Взяла да написала: приходи. Не хошь этого! Я никому не сказала:  маме, никому. Может, думаю, на смех иль чего.
* * *
Уж май был. Ужинам. Шабрёнок идёт и говорит:
– Балуцки ребята идут, с гармошкой. А с ними девок полно идут.
У меня сразу сердце, думаю: мамыньки, это к нам. Я говорю:
– Давайте скорее поужинам, а то они к нам зайдут.
Они трое вошли: гармонист, Лёня и ещё один. Сели на лавку.
– Мы сватать пришли.
Мама:
– Кого сватать-то?
– Да вот Настю.
– Батюшки! Да чего её сватать! Дак она ещё совсем никудышна.
Тут сестра ввязалась – против.
Лёня говорит:
– Чего они тебя мучат? Скажи: не пойду, и всё.
Я, значит, вышла и говорю:
– Пойду!
Мама к жениху:
– Сынок! Кого ты берёшь? Ты с ей пропадёшь. Ведь это мать говорит, не кто-нибудь.
Сваты говорят:
– Это кто же так свово дитя хает?
– Да я правильно говорю. Кого ты берёшь? Зачем?
А я согласилась. Мама уж тоже против ничего. Запой запили.
А ему надо обязательно жениться, у него дом хороший, ему надо, чтобы дом не развалили. Я, видишь, какая я была. Ток 16 лет мне исполнилось, и я вышла замуж, я была удалая. Свадьбу сыграли, а меня не расписали. И я нерасписана  жила.
* * *
Хлеб замесила, а как замесила – не знай. Стала сажать – все хлебы ушли: жидко наделала. Я давай плакать. А Лёня спал. Встал.
– Ты чего плачешь?
– Ты погляди, у меня все хлебы ушли. Да накой я за тебя пошла? Да накой ты мне нужен?
– И надо плакать? Завтре сделаешь покруче. Давай я сам.
Сам стал делать – у него тоже ушли. Говорит:
– Сёдни ушли – завтре придут.
И правда, я потом научилась. Ещё молодая, мне 16 ток было. Глупа ещё, глупа. У  Лёни разума побольше.
Хороший у меня муж. Да я за плохого не пойду, я сама-то вроде хороша была. Молодая-то была, тоже была хороша, а сейчас никчемушная.
Он, может, там молодой. Он бы счас меня поглядел, сказал:
– Нет, ты не Настя.
* * *
lipovka2Ток три месяца пожили, и в армию его проводила. Он два с половиной года служил. Приехал из армии, у меня нет ничего. Чего я – в колхозе работала.
Он говорит:
– Нам детей пока не надо, у нас ничего нет. Ни скотины, ничего. Наживём – и дети будут.
И поехал за мануфактурой в Москву. Там жил у сестры две недели. Он взял у людей денег, у сестёр, и себе выгадал много.
Мануфактуры привёз, председателю сельсовета мануфактуры давал, а тот всё равно не стал расписывать:
– Что случится, я за вас буду отвечать.
* * *
Всё хорошо было, Лёня ничего не говорил. А потом говорит:
– Гляжу – ты всё делашь, а мне ничего не надо, глаза бы ни на что не глядели.
Я себе думаю: это я ему не нужна. Сидели мы дома, я говорю:
– Слушай, Лёнь, давай мы с тобой разойдёмся.
Он встал:
– Это ты чего выдумала? Ты откуда это взяла?
– Откуда… Ты говоришь: глаза бы не глядели…
– Да я сам не знаю – ничего мне не надо. Я тебя взял молодую, я тебя люблю. Чего ты выдумала? Что мы с тобой плохо живём?
А я думаю: чего же ему не хватат?
Тут зима. Дрова надо. Три месяца пожил, и война тут. И опять я нерасписана осталась. И вот ничего я с ним не жила. В два раз год не жила. До армии и после армии год не жила.
А хвать, это ему перед смертью-то. Сразу его взяли – и ни одного письмеца не прислал. Сразу, видать, решили. Вот чего. Вот как сердце у человека чувствовало гибель. Я сроду вот не забуду.
Ой, мне как его жалко, я прям не знаю. Он мне счас не как муж, как сына жалко.
Я всё говорю:
– Помолись там за меня, возьми меня туда.
Нету, наверно, нельзя. Ой, Господи, Господи…
* * *
Меня, было, в армию взяли. Поварам помогать, прям на фронт.
Хвать, там у меня знакомая марьевска была секлетарём, говорит:
– Адя в райвоенкомат, скажем, берите вон энтих, а эта у нас на кажной работе.
И поехали мы. А бабы, которых брали, все с пузом пришли. Их и не взяли. И меня не взяли
Я уж потом каялась, как каялась: лучше бы ушла. Я бы там что  – ничего.
Потому что хоть был бы у меня ребёнок, меня не гоняли, а то я молодая и одна. Как чуть, так меня. Животноводов нету – меня. У баб ребятишки, они – раз, и не пойдут. А  скотину-то надо кормить. Ездила в поле на лошаде, там из стога надерёшь, а коров много было.
Тут раненые пришли, стали замещать, один животноводом стал. Да он ничего не делал, караулил только.
Берега срывали у речки лопатами, чтобы танки не прошли. Куда-то на машине нас возили, далёко куда-то. Кормить не кормили.
* * *
Когда в Балук две семьи вакуированных прибыли, мне сразу их поставили, потому что я одна жила. У одной-то двое детей и баушка. У другой – один. Я им всё отдала – и кровать, и всё, а сама на печке кой-как.
В поле была. Косила, премию за это давали.
Хлеб вешала весовщиком.
Вот приезжают подростки на лошаде, поставку надо везти. Было это, наверно, к концу войны. Хлеб как пошёл, я и работала. И овёс отправляли, и просо отправляли, и пшеницу – всё. Вот, значит, свешала. А с одним подростком мешка два без квитанции отправлю. Он едет, где-то свалит, отец знает уж. Мешок ему, мешок мне.
Пшеницу у меня потом взяли, а мне коровку привели. А она мне до смерти не нужна: одной – корову.
* * *
Да всё я видала – и всё живу, всё живу. Меня Господь за это держит, что я мучилась много. Сестолько и не живут…
Богомолка мне говорит:
– Это ты думаешь, что тут мучаешься, там ещё мучиться будешь.
Я говорю:
– Господи! Ещё там мучиться будешь! Тут мучились – война, да ещё там будешь мучиться… Там, говорит, мучиться будешь на всё время, тут вот умрёшь, а там – нет. Там что заслужила, то и получишь.
А как же не грешила? Ругалась. Ругаться-то разве не грех?
Аборт сделала.
* * *
Был праздник, Октябрьская. Мне дали на рабочих продуктов. Выпили. Все доярки разошлись, а меня один куда-то увёл. Я проснулась в сенях. А что со мной было – я ничего не помню. Вот и всё. Вот я и попалась. Вот раньше, бывало, гуляешь, пьёшь, а всё-таки в сознании, а это – нет ничего.
Потом я ему сказала:
– Я подам в суд, ты так меня увёл…
– Я сам пьяный был, я нет ничего.
А потом мне сказали, что дали чего-то в вино, чтобы я ничего не помнила. Наши, деревенские. Доярки-то уж пожилые, а я молодая, вот они меня и схватили.
* * *
Мужика-то нету. Деверь мне говорил:
– Зачем тебе, зачем? Ты ещё молодая, выйдешь замуж, и будут дети.
Он думал: я сдохну, дом ему отойдёт. А я болела, но не сдохла.
Тогда деверь на меня в суд подал, что я нерасписана. Хотел у меня половину дома взять, а хвать, ничего не получилось.
На суд пешком ходили в Сосновоборск, 12 километров. Два раза ходили. Деверь
там  подпоил этих – председателя, всех. Мой дом-то сделали ни на кого, а штраховку платила я.
Вот судья глядит: что такое – дом ни на кого, а штраховку платила Абрамёнкова, Абрамёнкова – я. Говорит:
– Пусть председатель на суд придёт.
А он справочку взял – заболел. И прислал секлетаря.
Один мужик был свидетелем деверя, он правильно сказал: она и в армию проводила, она в колхозе работала. Всё точно сказал.
Судья говорит:
– У тебя дом есть? Есть. А это дом брата, а у него жена есть.
Признал фактический брак. Потому что я с Лёней жила и до войны, и в войну ждала.
Вот деверю и нет ничего.
* * *
А с Петей-то и не знай, как получилось.
У меня его тётка жила на квартире год. Учительница, ей школу ремонтировали. Потом она ушла. Вот Петя к ней и пришёл, а выпили там, тётка и говорит:
– А у нас вдова есть.
И приходят ко мне.
Я говорю:
– Нет, у  меня ещё мужик живой.
– Чего ты думаешь! Война кончилась, и никакого известия. Мужик погиб.
Как проводила, ни письмеца не прислал, ни весточки. Сразу, наверно, решили, потому ничего и не прислал.
А потом, как с Петей сошлась, он послал запрос. Мне пишут: ваш муж помер в немецком плену. Не знай, точно, не знай, нет. Это ладно – помер, сожгли, говорят, их. Загнали их и подожгли.
Мне 22 года было, я вышла за второго. Ещё молодая. Эдак по первому разу выходят.
* * *
Я сена-то немножко наготовила, сена у меня нету.
Петя говорит:
– Нет, корову продавать не будем.
Чай, он будет косить. Так мы корову и не продали. Он говорит:
– Я тут жить не буду, адя в Липовку, на мою родину.
Мы здесь купили дом, а он плохонький. Потом Пете, как участнику, дали лес на дом.
А мы дом там продали, за 14 тыщ, что ли. Дом у меня был очень хороший.
* * *
А жена Петина, пока он на войне был, она замуж вышла. Но я её не виню. Он приводил сюды бабу, когда их ещё на войну не брали, только на подготовку. Он приводил, а ей сказали. Она через это взяла, чтоб ему доказать, и вышла замуж.
Он пришёл с войны – а у его баба вышла замуж. Он алименты платил, у его был сын.
Энтот, который с его женой жил, телёнка приводил. Говорит:
– Давай ты к своей бабе пойдёшь, а я к твоей бабе пойду.
Петя мой говорит:
– Нет, ты раз сошёлся – живи. Я Настю не брошу.  
А я всё равно Стегачёва, не на Петино фамилии. Его баба не дала ему развода. Она жила с мужиком, а развода не дала.
* * *
В Москву как я поехала.
Бабы на току молотили. Подъехал начальник и сказал: передайте Стегачёвой, что завтре заедет машина и в Москву поедем.
А мне баба взяли да не сказали: в Москву она…
Рассветало чуть-чуть, Петя говорит:
– Да это чего: машина прям в окошки.
– Да не знай… – говорю.
А мне кричат:
– Настя, выходи.
Я вышла, там начальник наш из Кададинска, его баба и наши. Оне говорят:
– Ты чего не собирашься?
– Куда?
– В Москву!
Мамыньки!
– Да я, – говорю, – ничего не знаю, и денег у меня 15 рублей.
Какие это деньги? И занять не у кого – чуть светат. А Петя говорит:
– Поезжай, хоть поглядишь, денег тебе хватит.
А нас, правда, бесплатно везли, кормили в столовой, на концерты водили. Нас собрали как хороших работников. Я бригадир была, выращивали сосёнки.
* * *
Наверно, с неделю там были. Жили в палатках, на конце города, а там конопли высокие бабы берут. Нам дали матрасы, мы там и жили.
Ходим, охота всё поглядеть, на людей натыкамся. Они говорят:
– Эх, колхозники!..
Один раз – на Красной площади было – нам дали суп и белый хлеб, я такой и не видала сроду эдакого хлеба – до того белый.
А мы жрать хотим, нам этот белый хлеб ни к чему.
 Мы перешёптывамся, мы целый день ходим, нас водят везде, мы голодные. А круг нас какой-то человек сидел, позвал официантку:
– Вы узнавайте людей, это же колхозники.
И нам дали ржаной хлеб, я сроду эдакий не ела. Мы смеёмся, а сами всё едим, едим этот хлеб. А я говорю:
– А когда же мы Хрущёва увидим?
Этот человек говорит:
– О-о.
А кругом засмеялись:
– Вот так Настя! Хрущёва ей подавай. Вон, гляди, ворота в башне, туда начальники ходят.
И сколько нас потом не возили, такого хлеба больше не давали.
* * *
Петя совсем не хворал – неделю. Пришёл врач, осмотрел его. И мне лекарство дал. А я ему:
– Петю в больницу надо.
– Да-да, в больницу.
– Я счас пойду лошадь хлопотать.
Врач-то:
– Не ходи, – говорит, – я сам всё сделаю.
Петя с кровати на печку ушёл. И с печки слезат. Я говорю:
– Куда ты слезашь? Я счас буду тебя собирать в больницу. В больницу повезём.
Он мне ни слова. Катя за молоком ко мне пришла. Я говорю:
– Катя, Катя, давай его собирать.
А Петя молчит, ничего не говорит. А с печки слез. Зацепился за задорку-то и помер прям тут, на полу.
– Катя, – говорю, – да он помер.
Мамыньки! Что ты  наделал, я в больницу тебя хотела везти.
А врач в больнице сказал: он через два часа помрёт, а мне не сказал. И правильно: он только ушёл, а Петя и помер.
Зимой было, в феврале месяце. Ничего не хворал. Вот чего.
* * *
А первый, Лёня, мне теперь не как муж, а как сын. Как сыночек у меня. Ничего не пожил. А Петя погулял, он хорошо со мной пожил. И то – 72 года он пожил. Всё равно мало, если бы не пил, до 80 пожил.
Придёт, я уж лаю, лаю за вино-то, а он и говорит:
– Эх, не на того ты навернулась. Тебе бы порка была, но я тебя не трону, я тебя, Настя, люблю.
Я думаю: я знаю, что не тронешь, вот и лаю. А если бы раз ударил – я бы и не стала.
А я чувствую, что он разозлился, говорю:
– Эх, у меня мужик – лучше всех.
– Настя у меня – лучше всех.
* * *
Жизнь – это когда жить охота. А я для чего живу – не знай. И до кех буду жить – не знай. Слышу одним ухом, и глаза отказывают. Счас уж никудышна.
Одной жить – красота, спокойно, да уж плохо. Ток и жду в окошко, когда смерть придёт.
Ты ещё молодой, в твоих годах-то, а я уж нет, девяносто три, девяносто четвёртый идёт, вот сколя. Я вот не хочу есть. Я поела с утра, кашу молочную варила, вот поела и больше не хочу. Да в ужин скипячу чаю и хлеб белый, опять сыта. Совсем мало, больше мне не надо, потому что мне не требуется. Мне уж счас ничего не надо. Я уж отстрелялась, сколь жить можно.
Хорошо вам сестолько, до моих годов, дожить.   

Прочитано 1479 раз

Уважаемый читатель!

Наверное, если вы дочитали эту публикацию до конца, она вам понравилась. Очень на это рассчитываем.
Верим в то, что сравнительно малочисленная аудитория «Улицы Московской» вместе с тем еще и верная аудитория. Верная принципам открытого и свободного общества.
Открытое общество, одним из элементов которого является справедливая и сбалансированная журналистика «Улицы Московской», может существовать исключительно на основе взаимной ответственности и взаимных обязательств.
Мы бросаем вызов власти и призываем ее к ответственности.
Мы ставим под сомнение справедливость существующего положения вещей и готовим наших читателей к тому, что все еще изменится.
Мы рассказываем о вещах, о которых власть хотела бы умолчать, и даем шанс обиженным донести свою правду.
Но мы нуждаемся в вашей поддержке.
И если вы готовы потратить посильные вам средства для поддержания свободного слова, независимых журналистских расследований, мы потратим ваши средства на эти цели.

Заранее благодарен, Валентин Мануйлов

donate3

Поиск по сайту